experiment8or (experiment8or) wrote,
experiment8or
experiment8or

Category:

Стариковский дом

Наша жизнь уже четверть века вращается вокруг дома неимущих престарелых и инвалидов. Все меняется, а стариковский дом незыблем и неизменен.  Обернешься - а ведь это ось, на которую нанизана наша судьба. Ну дом, ну живут старики в доме, какое счастье, у них есть жилье - а мы провели там всю американскую жизнь.  Дом - как черная дыра: все что однажды попало в его орбиту, он затянет в себя, прoголотит, и не вырвется никто.

Я ненавижу дом престарелых. Оттуда нет выхода. Длинный коридор дома никогда не кончится, это неумолимый спуск в ад, к старости, к болезням, в мучения, к смерти, на кладбище. Если ходить туда каждый день двадцать пять лет, то это и есть единственная реальность. У всех есть родители, и они в доме, и ты в доме. Теперь мы уже старые и по возрасту сами можем быть жителями этого дома. Pеальность закольцевалась. У меня все внутри переворачивается, когда я осознаю, в каких убогих декорациях прошла наша жизнь.

Когда-то дом престарелых называли русским домом. Русские сидели на лавочках, малые внуки бегали возле бабушек, толпы русских, еще молодых стариков шли в синагогу, тащили сумки из магазинов, ехали на машинах к детям. Теперь осталось только несколько старух, очень древних, больных, неходячих. Дом вернулся к черным, которых русские временно потеснили численностью, но время взяло свое.

Дом кирпичный, длинный, трехэтажный. Газон засажен розовыми кустами, просторная парковка. Живет там несколько сот малоимущих стариков и инвалидов.

На дальних подступах к дому, на разделительном газоне главной улицы, весь световой день стоит сумасшедшая и крутит обруч. Врубит радио и гоняет обруч по десять-двенадцать часов в день. Она машет проходящим машинам, они сигналят ей. Сорок лет она стоит и крутит обруч.

Ей было семнадцать лет. Cчастливая девушка спешила на выпускной бал. Грузовик врезался в ее машинку и смял ее, как картонку. Девушку вытащили, собрали по кусочкам и даже поставили на ноги. Но травма головы! Она стоит у дома и крутит обруч всю свою взрослую жизнь. Раньше сумасшедшая выходила во двор к пяти утра, врубала радио и крутила обруч под окнами жильцов. Последовали долгие жалобы, администрация дома спустила все на тормозах, сумасшедшая не рагировала. Наконец, вызвали полицию.

Полицейские прибыли и попросили нарушительницу удалиться и не мешать жильцам. Сумасшедшая не поняла, запаниковала, не подчинилась. Полицейские пытались надеть на нее наручники, она вырывалась. Полицейские повалили сумасшедшую на землю и усмиряли ее электрошокером. Последовал шум в на телевидении, расследование, суд, ей присудили пятьдесят тысяч долларов компенсации. Опекуны из церкви терпеливо переставили сумасшедшую, ее обруч и ее орущее радио на середину оживленной улицы. Там она и стоит, как памятник самой себе.

Перед входом расположены лавочки. Раньше одна сторона целиком была русская, а теперь к русским подсаживаются американцы, в первую очередь черные. Старый черный дед Мистер Дак кормит хлебом семью уточек, одну серенькую и одну зелененькую. Мистер Дак был пекарем, а сейчас собирает по помойкам велосипеды, чинит и продает. У него жуткое произношение северокаролинских болот, это скорее напевное мычание, а не речь, к тому же у него почти нет зубов.  Зато у мистра Дака есть жена, она живет у дочери, нянчит девять внуков. Дочка ходит на работу фулл тайм. Муж у дочки черный мусульманин строгого замеса, к работе ему прикасаться бог не велит, а уж к детям и подавно. Мистер Дак лишен общества жены, и поэтому он любит русских и их сиделок. Особенно его привлекают черные сиделки моей мамы. "Можно я буду вашим бойфрендом?" Сиделки смеются: "А у тебя есть пенсия? Покажи мне деньги, тогда поговорим".

Перед домом сидит и курит глухонемая на электрической коляске с моторчиком. Это белая приятная женщина лет пятидесяти. Кто она и как ее зовут мы естественно, не знаем. Глухонемая знает всех: кто с кем, кто куда пошел, кто где находится. Она здоровается со мной, машет руками - погода хорошая, небо ясное, мама ваша уже поднялась к себе.

При входе в дом в офисе укрылась менеджер. Сидит черная тетка на этом месте тридцать лет и сидеть будет.  К своим обязанностям она относится спустя рукава, но особого рвения от менеджера не требуется: контингент не тот. Изворотливости и житейского ума у менеджера этого дома хватит на десятерых: на кого гавкнуть, кому улыбнуться, с кем мило растечься в патоку.  Менджер принимает маленькие подарочки от старух - шоколадку, мыло, что-нибудь к празднику. Ей приятно: ты ко мне по-человечески, и я к тебе по-человечески.

У менеджера есть заместительница, это всегда черная девушка.  Весь дом помнит несчастную черную Кишу, добрую женщину, которая здесь работала несколько лет. Mать-одиночка восьмилетней дочери тридцати шести лет, она умерла от родов вторым ребенком. У Киши был диабет, высокое давление. Не спасли. Сначала все старухи в доме собирали ей на приданое для ребеночка, был бэби шауер, оказалось - собирали на похороны.

Похороны были в черной церкви, и весь дом, всех жителей прихожане перевезли туда на своих машинах на "празднование жизни". Русские были потрясены, потому что негры на похоронах были одеты как на праздник, да и по существу, это и был праздник. Никто почти не плакал, даже Кишина мать. У Киши оказалсь огромная семья, там и девочку-сироту пристроили к родне. Как выступал пастор! Какую он произнес проповедь! Вся церковь, сотни людей пели хором негритянские гимны, вздымая руки - "она ушла домой! Киша и ее сын уже у бога! спасибо господу!" Киша лежала в гробу в своем парадном наряде, а рядом лежал ее крохотный мальчик, в костюме-тройке, в жилетке и с галстучком. Новорожденный, который не жил на земле ни минуты, - он получил полное имя, и отправлялся на небеса в полной экипировке, как подобает мужчине.

На первом этаже кучкуются колясочники, те, которые совсем неходячие, в электрических тележках. Дух на первом этаже тяжелый. На доске висят обьявления: "Мы удалились на заслуженный отдых от работы, но не от служения богу. Еженедельная группа по Изучению библии с Мисс Джонсон". "Кто хочет поехать в баптистскую церковь на день матери, записывайтесь у Миз Лиззи". Вырезанный из газеты некролог недавно скончавшегося жильца, список "в этом месяце день рождения у таких-то - поздравляем!" Рукописная записка: "Благодарю за ваши молитвы во время моей болезни. Вы не можете себе представить, как много это для меня значит. Мисс Пэт".

Мисс Пэт совсем плоха. Пэт и Эл, дружная пара, на двоих у ниx девять детей - и рак, у каждого свой. Пэт всегда держится как с картинки, даже во время химиотерапий, - черные умеют одеваться и выглядеть, даже когда они при смерти. Пэт вообще не встает и ничего не ест. Видимо, дело плохо, раз приехали родственники из Каролины.

Во дворе событие: Кэптэн Хук переежает, загружая вещи в потрепанную машину. Это очень приличный белокурый, бородатый, нестарый мужчина, у которого вместо руки - пиратский крюк на дервяшке. Все знают, что он хороший человек, но его страшный острый железный крюк, на такие подвешивают туши! Я его боюсь. Недавно Капитан Хук стал встречаться с женщиной, он весь расцвел от радости. Капитан Хук женился на этой женщине, тоже белокурой, худенькой и милой. Тут как раз ему подняли арендную плату, и капитан Хук с молодой женой нашли себе за меньшие деньги более приличную квартиру и выехали из старушачьего дома. Это, пожалуй, единственный случай, когда жилец переезжал из дома не на кладбище, а в новую счастливую жизнь.

Входя в лифт, следите, чтобы не оказаться вместе с Дедом-вонючкой. Много лет, и зимой и летом Вонючка ходит в одной и той же грязной одежде, и вонь от него шибает до рвоты. У Деда-вонючки есть машина и герлфренд, субтильная старушка примерно его возраста. Вечером дед везет ее на работу, а утром - с работы. Старушка по ночам несет вахту охранника, а днем они неразлучны с дедом-вонючкой. У нее что-то серьезно испорчено в носу, потому что это не дед, а ходячая навозная куча, а ей вообще никак.

Поднимемся на третий этаж, пройдем по коридору. Запахи, духота, из-под дверей орет русский телевизор. Недавно иду - а в коридоре из-под всех дверей гремит российский, бывший советский гимн - как в шесть утра в рабочем общежитии.  Это старики смотрят очередную коронацию президента.

У мамы в квартире, если зайти около девяти вечера, собирается женский клуб. Вечерняя сиделка, полная новостей из жизни бабок, и мамина подруга, интеллигентная до наивности женщина, ухаживающая за дочкой-инвалидом и внучкой, которая дитя развода. Итого нас  четверо. Это единственная возможность поговорить с людьми, как следует поговорить, да еще и по-русски. Я могу целыми неделями ни с кем не разговаривать, кроме мужа, студентов и служащей аптеки, что выводит меня на новый уровень моральной деградации. Пусть лучше бурная сиделка с драматическими новостями из жизни мужа-пьяницы, сына-бестолочи и бабы Мани, которя опять не донесла свое до туалета. Потом все заканчивается ором, выпученными глазами, крымнашем, путиным и трампом, но я пресекаю политические свары. Cмешно в нашем положении, на социальном дне, дебатировать такие высокие материи.

Дом для стариков посторен в семидесятые, и конечно, устарел морально и физически. Менджмент относится расслабленно, но вероятно, владелец всем доволен, и штат тоже, так что все идет как идет. Год (!) назад в доме сломались двери. Это такие массивные внутренние противопожарные двери, двустворчатые, с перекладиной посередине.  Механизм открывания дверей вышел из строя. Все двери захлопнулись, как при пожаре, и остались в закрытом пложении.

Маме, чтобы добраться до лифта, надо преодолеть три пары таких дверей. Двери тяжелые и несподручные. Покривленные старухи с ходунками, тележками и колясками не в состоянии самостоятельно раскрыть тяжеленные двери. Кто-то ходячий или, по крайней мере, мобильный, должен эти двери держать. Сосед дед Миша стал подкладывать под двери щепочки или привязывать их к перилам, чтобы двери оставались в открытом положении. Менеджмент пресек это, убрав все щепочки и веревочки: пожарная команда запретила подпирать двери - а вдруг пожар?  Народ, конечно, жаловался. Менеджемент, естественно, сладкоголосо отбрехивался. Так прошел год. Народ продолжал роптать. "Когда их починят?" "Мы над этим работаем".

Я пошла к главной менеджерше. Спорить с черной теткой из низов, пробравшейся в начальницы - совершенно дохлое дело. Не пожалев своего личного времени, она демонстрировала как это просто и легко - толкнул и открыл дверь, даже если ты согбенная девяностолетняя старуха с тележкой продуктов или инвалид-колясочник. И слегка пригрозила, чтобы не возбухали: "Если ваша мама не может самостоятельно открыть дверь, значит, ей не место в этом доме".

Мама повторяет: "Eсли пожар, мы все здесь сгорим. Я не открою эту дверь сидя в коляске". "Вам не нужно открывать дверь," - поет менеджерша! "Ждите на площадке под знаком "выход", пожарные приедут и вас спасут" (ага, конечно). "Открыть двери легко, легко, легко, смотрите, я это делаю одним движением!"

Однако мысль - нет, не о старухах, а о прикрытии своей задницы засвербила в уме менеджерши. Всем жильцам разнесли бумажки: "Состоится учебная пожарная тревога по отработке эвакуации. По сигналу звонка в одиннадцать ноль ноль всем спустится вниз. Явка обязательна."

Как назло, в этот день наша сиделка Вилли должна была идти к врачу со своей неработающей правой рукой. Был разработан план "Операция эвакуация". С утра забегает вечерняя сиделка, поднимает, кормит, поит и одевает на выход. В половине одиннадцатого приходит подруга мамы и вывозит ее на улицу, до того как завоет сирена, чтобы с безопасного расстояния  наблюдать, сидя на лавочке. Ждать одиннадцати ноль-ноль посчитали рискованным - а то как лифт отключат?

Конечно, по своей тревожности мама не стала выполнять план. Как только ее одели, она сразу же покатилась на выход, - примерно за час до назначенного времени икс. В это время из двери выходила другая русская соседка, бабушка-спортсменка, и с ее помощью они выбрались на улицу. Была жара. Назначенная подруга пришла, никого не нашла, всполошилась и побежала вниз, где и застала маму на лавке. Мама уже сидела там час на коляске и страдала от жары и от невозможности пойти в туалет.

Строго в час икс появилась ночная сиделка-многостаночница, конвоировавшая вздорных бабок, сестер Маню и Ганю. Отвязная Маня норовила убежать со своей тележкой и кислородным баллоном, хабалистая девяностотрехлетняя Ганя ругалась, сопротивлялась и идти никуда не хотела, порываясь вернуться обратно. Сиделка соединила трех своих подопечных на лавке, причем бабки громко орали, желая идти во все стороны одновременно, и экспрессивно, но заслуженно ругая менеджмент. Наконец, как перед концом света, завопила сирена. Оставшиеся старики выбрались на улицу. Только дед Миша и его жена, которые совершенно глухи, на улицу не пошли, "да бросьте вы, придумают на нашу голову, пошли они со своими учениями".

К лавочке подбежала какая-то девушка в форме и велела освободить место, а то в случае пожара здесь будет работать пожарная команда. Все гурьбой выползли на парковку.  Была жара. Мама спряталсь в тень за машиной. Прибежала девушка при исполнении, переписала всех стариков на улице как доказательство успешной эвакуации из здания. В десять минут двенадцатого разрешили вернуться. Лифт никто не отключал. Мама на меня страшно обиделась, потому что "все меня бросили и я там одна выбиралась, а если пожар...да вам же лучше, нянькам не платить". Менеджерша, уверена, состряпала наверх бумагу об успешно проведенных учениях, и в случае не дай бог чего у нее будет железная бумажка для прикрытия.

Двери пока не починили. Разослали медоточивое послание "Спасибо за ваше терепение, мы работаем над проблемой, пусть бог вас благословит". В коридоре видели мужика, который попинал дверь и скрылся бесследно, видимо, это и был ожидаемый контрактор из столицы. Двери как не работали, так и не работают.
(продолжение следует)
Tags: американская жизнь, инвалиды, старость
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 28 comments